«К 2019 году мы насмотрелись на намного более странные вещи»

Разработчик искусственного интеллекта — о спектакле «Зловещая долина» Rimini Protokoll

16 апреля 2019, «рицензии», текст:  Борис Янгель

С 4 по 21 апреля в Москве показывают премьеру Rimini Protokoll — спектакль «Зловещая долина» Штефана Кэги о феномене нашего восприятия человекоподобных роботов. Мы попросили ведущего разработчика отдела разработки беспилотных автомобилей «Яндекса» Бориса Янгеля оценить эффект «зловещей долины» в театре.

    Создатели

  • Постановка: Штефан Кэги (Rimini Protokoll)
  • Текст, тело, голос: Томас Мелле
  • Сценография: Ева-Мария Баер
  • Драматургия: Мартин Вальдес-Штаубер
  • Аниматроника: Chiscreatures Filmeffects GmbH
  • Продюсер российской премьеры: Федор Елютин и компания «Импресарио». При поддержке Нового Пространства Театра Наций

«Зловещая долина» представляет из себя лекцию, которую, сидя в кресле на сцене, читает робот-аниматроник с внешностью немецкого писателя и драматурга Томаса Мелле. Предполагается, что спектакль, с одной стороны, знакомит зрителей с проблематикой «зловещей долины» и в то же время исследует само явление, поскольку люди в течение часа наблюдают за роботом, притворяющимся человеком, а автор в это время наблюдает за зрителем. Но, похоже, в театре, как и в науке, предположения часто оказываются ложными.

В 1978 году японский профессор робототехники Масахиро Мори выяснил, что, когда мы сталкиваемся с имитацией человека, например роботом или куклой, она вызывает у нас положительные эмоции, но лишь до определенного предела. Слишком правдоподобная имитация порождает негативную реакцию, причем чем правдоподобнее имитация, тем интенсивнее реакция. И лишь когда правдоподобность практически достигает максимума, то есть имитация становится неотличимой от живого человека, положительные эмоции возвращаются. Яму на воображаемом графике эмоционального восприятия в зависимости от правдоподобности имитации и называют «зловещей долиной».

Фото: Габриела Ниб, Доротея Тух

По поводу причин возникновения этого эффекта в научном сообществе пока нет консенсуса. Кто-то считает, что это работают эвристические механизмы избегания больных и слабых особей или даже трупов, кто-то — что так мы отсеиваем потенциальных половых партнеров с посредственным набором генов. Понятно одно: лучше или не создавать человекоподобных роботов вовсе, или делать их сверхправдоподобными.

Так вот, для того чтобы зрители почувствовали эффект «зловещей долины» на своей шкуре, имитация должна быть достаточно правдоподобной. И с этим, на мой взгляд, авторы не справились. Робот-Мелле двигается рывками, с совершенно нечеловеческой динамикой, адски скрежеща сервомоторами. Губы плохо синхронизированы с речью, а сама речь звучит словно из колонки (в общем-то, так и есть), а не из человеческого рта. Если перед нами передовые достижения современной аниматроники, то даже для возникновения эффекта «зловещей долины», не говоря уж о натуральности, придется еще немало поработать. Если это сознательные ухудшения имитации, призванные максимизировать эффект зрительского отвращения, то это просчет: чтобы исследовать воздействие роботов на людей, как заявлено в аннотации спектакля, ощущение «настоящести» нужно было максимизировать, а не наоборот. Говорящая рыба, подключенная к Алексе, и та выглядела более жутко. И, в отличие от робота на сцене, была способна не только говорить, но и слушать.

preview

С наиболее выраженными проявлениями эффекта «зловещей долины» я столкнулся в процессе создания «Алисы», голосового помощника, разработкой «интеллекта» которой я занимался в «Яндексе». Особенность голосовых помощников в том, что взаимодействие с ними происходит исключительно при помощи речи. У них нет тела, то есть в коммуникации отсутствует невербальный аспект, который мог бы выдать собеседнику их ненатуральность. Поэтому, если синтезированная речь звучит достаточно правдоподобно (а этого команде удалось добиться), взаимодействие с такой программой можно не отличить от разговора с человеком, который находится в другой комнате, или по телефону. Конечно, программа выдает себя, как только начинает отвечать невпопад, и наша не была исключением. Но когда «Алиса» выдавала какие-то пограничные вещи (говорила предложения, не полностью лишенные смысла в контексте диалога, но содержащие существенный смысловой изъян), становилось капельку жутко. Вполне отдавая себе отчет в том, что это ответ написанной нами программы, я не мог полностью избавиться от ощущения, что разговариваю с психически нездоровым человеком.

С содержанием самого доклада робота-Мелле тоже сложно. Режиссер Штефан Кэги обратился именно к опыту писателя, поскольку три года назад он опубликовал автобиографический роман «Мир за спиной» о жизни с биполярным расстройством первого типа. В спектакле робот-двойник говорит только, что болезнь мешает ему жить с малых лет и что он написал об этом книгу. Для лекции же об отношениях машины и человека, имеющей самое непосредственное отношение к строгим научным материям, речь Мелле удивительно хаотична и непоследовательна, он постоянно прыгает с темы на тему (вряд ли из-за болезни). Когда из этого хаоса время от времени удается вычленить нить связанных мыслей, глубина их раз за разом разочаровывает.

Например, в своих рассуждениях робот-Мелле время от времени пытается играть на противопоставлении человека и машины. К сожалению, поскольку он ни разу не говорит, что именно он называет машиной, это лишает дихотомию смысла, ведь с точки зрения современной науки человек — вполне себе машина, просто основанная на несколько иных принципах по сравнению с нашими компьютерами и экскаваторами. Ну и немного более сложная.

Несколько раз двойник писателя пытается в своих противопоставлениях коснуться конкретных фактов, но с такими поверхностными знаниями в computer science этого лучше не делать. К примеру, один из героев его лекции с экрана заявляет, что беспилотные автомобили потенциально совершенней человека, поскольку обладают неизменной управляющей программой, а значит, один и тот же маршрут они всегда проедут одинаково, в отличие от человека. Это абсолютно неверно. Во-первых, результат работы программы зависит не только от кода, но и от начального состояния и входных данных. В том числе поэтому человек одни и те же действия всегда совершает немного по-разному: проехав на машине один круг, мы меняемся, добавляя в свой мозг память об этом круге, и следующий проедем, уже вооруженные этим знанием. Как, в общем-то, и машина. Но если состояние машины, в отличие от нашего, можно сбросить к некоему состоянию по умолчанию, остается еще проблема входных данных. Вернуться во времени назад мы не можем, а значит, на каждом круге все будет немного другим: шум в сенсорах, давление в шинах, угол солнца над горизонтом. Аналогичные изъяны можно найти и в других рассуждениях лектора, претендующих на научность.

Один из центральных мотивов доклада — исследование вопроса, можно ли частично (в буквальном смысле этого слова) заменить человека машиной и не вызовет ли это эффекта «зловещей долины» у окружающих. Для этого нам показывают троих людей, подвергнувшихся такой замене. Один — глухой, который теперь может слышать благодаря встроенному прямо в череп слуховому аппарату. Другой — с управляемой механической рукой-протезом, заменившей отсутствующую конечность. Третий — сам Мелле, которому робот якобы мог бы позволить никогда не отменять свои лекции из-за периодических проблем со здоровьем. Как и робот-Мелле, первые два героя эффекта «зловещей долины» не вызывают и выглядят просто как люди с протезами. Может, лет 30 назад механической рукой кого-то и можно было напугать, но к 2019 году мы насмотрелись на намного более странные вещи. Например, на Нила Харбиссона, который поборол врожденную ахроматопсию с помощью интегрированного в череп устройства, позволяющего ему слышать цвета. Или на Йенса Наумана, который, лишившись глаза в результате несчастного случая, заменил его видеокамерой, подключенной прямо в зрительную кору головного мозга. Или на Джерри Джалаву, который заменил потерянный в автокатастрофе палец флешкой на два гигабайта (вот от вида его руки действительно становится не по себе).

В финале лекции зрителя ждет рассуждение о том, что вот сейчас робот заменил Мелле исключительно на лекции, но, быть может, скоро он научится чувствовать как оригинал, думать как он и станет полноценной заменой автора во всех сферах жизни. Звучит как хороший финальный аккорд, если не знать, что создать сильный искусственный интеллект бесконечно сложнее, чем проигрыватель движений и звуков. Конечно, по современным научным представлениям, сознание — эмерджентное свойство системы, но возникнет оно у робота-Мелле примерно с такой же вероятностью, что и у моей bluetooth-колонки.

preview

Тема создания искусственного интеллекта слишком серьезна, чтобы так с ней обходиться. Научный мир давно осознал, что появление сильного ИИ и вероятно последующая за ним сингулярность могут привести к таким радикальным последствиям для общества, на фоне которых влияние изобретений вроде транзистора или двигателя внутреннего сгорания покажется незначительным. И, похоже, это может произойти даже при нашей с вами жизни (по крайней мере, мы прикладываем для этого все возможные усилия). Мне кажется, если уж хочется выехать на хайпе, окружающем тему ИИ, стоит хотя бы нормально познакомить с ней зрителя, пусть потихоньку готовится к переменам. Human winter is coming.

Впечатление на меня произвел видеофрагмент про то, как голову Томаса Мелле со всех сторон покрывают слоями какого-то высокотехнологичного аналога папье-маше, чтобы сделать слепок лица для создания лица робота. Это, пожалуй, единственный фрагмент спектакля, который может вызвать у зрителя сильные негативные эмоции, особенно если у него есть воображение и клаустрофобия. Еще один забавный момент — сцена, в которой робот командует осветительными приборами, мгновенно и нечеловечески точно исполняющими его приказы. Кто знает, может, синхронизированный до миллисекунд и выверенный до миллиметров танец машин — это одно из возможных будущих исполнительского искусства.

поделиться: facebook vkontakte

Другие материалы: