Себастьян Кайзер:

«Нам всем нужно пообщаться с господином Обломовым»

6 февраля 2018, текст: Евгений Казачков

В январском номере немецкого журнала Theater der Zeit бывший художественный руководитель и главный режиссер «Фольксбюне» Франк Касторф констатировал, что театр этот больше не театр. На что нынешний худрук Крис Деркон съязвил: дескать, мы не знали, что театром теперь может называться только то место, где работает мистер Касторф. В новом сезоне 2017/2018 годов культовый берлинский «Фольксбюне» превратился в прокатную площадку разнородного современного искусства. Старый репертуар был полностью заменен на танцевальные перформансы Бориса Шармаца и Жерома Беля, спектакли, поставленные галерейными художниками, с пространными описаниями, и концептуальные концерты современной музыки. «Театралий» попросил драматурга Евгения Казачкова расспросить бывшего драматурга «Фольксбюне» Себастьяна Кайзера о том, как различаются эти профессии в русском и немецком театрах, а главное — что именно мы потеряли вместе с концом 25-летнего интендантства Франка Касторфа в известном здании на площади Розы Люксембург.

Себастьян Кайзер приезжал на московский фестиваль «Нового европейского театра» (NET) для участия в кинопоказах и дискуссиях программы «Последний год „Фольксбюне“ / Уходящая эпоха Франка Касторфа».

Когда вы поняли, что хотите заниматься театром?

— Это связано непосредственно с «Фольксбюне» и политической ситуацией в начале 90-х годов. Я родился в Восточном Берлине и собирался идти учиться в специальную физико-математическую школу. Моей целью было стать инженером или типа того. А потом настал 1989 год. Железный занавес упал, и идеологический блок, разделившийся после Второй мировой войны на Восток и Запад, сомкнулся со всего размаха. Это столкновение сказалось на многих жителях разных частей света, а для Берлина оно имело колоссальные последствия. Обе стороны, то есть совершенно конкретные люди, были разделены стеной, которая за одну ночь была разрушена.

Так совпало, что я пошел в школу в Тиргартене, это территория бывшего Западного Берлина. Хотя совпадение это не совсем случайное и связано с русским языком. В ГДР мы изучали русский как первый иностранный. В районе, где я родился, в Пренцлауэр-Берге, в 1990 году все школы были переполнены, а в западной части города существовали только две гимназии, в которых русский язык преподавался как первый иностранный. В одной из них как раз организовали новый класс. Его открыли именно для «осси», восточных немцев. Только представьте себе: стена пала, 40 лет «осси» и «весси» (западные немцы) не разговаривали друг с другом, жили и мыслили в своих космосах. А потом они засовывают 20 восточно-берлинских школьников в класс, где все учителя — исключительно с западной биографией. Это было похоже на лабораторию по политико-историческому взаимопониманию.

Были конфликты?

— Общение было напряженным. Но напряжение было таким сильным и жизненным, что хотелось все это как-то высказать. Многие родители моих одноклассников с востока после падения стены потеряли работу. Они сидели в социалистической системе, а теперь им приходилось платить за квартиру 600 дойчмарок в месяц вместо прежних символических 50 марок ГДР. То есть у восточных возникли проблемы на базовом уровне жизни. Было непонятно, что случится дальше, будущее ведь всегда открыто. Постоянно проходили дискуссии о Востоке и Западе, о том, кто прав и где было лучше. Оглядываясь назад, приходится признать: мы поднимали жизненно важные вопросы, но делали это как-то без фантазии.

И тогда в вашей жизни появился театр?

— Да, я много читал и много ходил в театры — «Дойчес театр», «Берлинер ансамбль», «Фольксбюне», который сформировался именно в тот исторический момент во время интендантства Франка Касторфа. Внутри «Фольксбюне» присутствовала та самая фантазия, а не только пресловутая парадигма «Восток — Запад». Там анархисты от искусства заполнили вакуум между этими понятиями, делая осязаемым то, что они хотели сказать. Там все было умнее и круче, более личным и смелым. Я хорошо помню спектакль Касторфа «Заводной апельсин» 1993 года. Это было просто открытие. Как они играли, этот экспрессивный стиль, как они поднимали актуальные вопросы, как они смешивали все это в спектакле. Я нашел в этом театре пространство свободы, которой больше нигде не было.

«Заводной апельсин». Фото из книги «„Фольксбюне“ Касторфа» 1999 года

Это было бегством от проблем?

— Наоборот! Это было движение именно внутрь конфликтов, чтобы высказывать все, чтобы не прятаться. Потому что если ты что-то прячешь, то это копится, копится и когда-нибудь взрывается. Это работает и на политическом уровне, и в личной жизни. Все, что ты прячешь, в итоге тебя уничтожит.

И тогда вы решили работать в этом театре?

— Нет, просто «Фольксбюне» был местом, куда можно было ходить каждый день. Там шли спектакли — сильные художественные высказывания Касторфа, Марталера, Шлингензифа, плюс показывали кино, играли рок-концерты, организовывали философские дискуссии, лекции про конец капитализма. Жижек был там в 1993 году во время акции NSK (нем. Neue Slowenische Kunst, Новое словенское искусство. — Прим. ред.), когда те «захватили» «Фольксбюне». Тогда они показали собственный подход к независимому политическому мышлению.

Арт-группировка NSK на три дня в октябре 1993 года объявила «Фольксбюне» своей территорией. Попасть туда можно было только по действующей визе, которая выдавалась в консульстве. Гостем Министерства чистой и прикладной философии был Славой Жижек, который три часа читал лекцию «Женщина, Зло и Европа».

Обсуждали конец капитализма после падения стены и распада СССР?

— Среди прочего, потому что капитализму больше было не с чем конкурировать. Например, еще Роза Люксембург незадолго до убийства в 1919 году сказала: «Либо социализм, либо варварство». После эпохи сталинизма и развала социализма в 1989-м было сложно продолжать так мыслить. В «Фольксбюне» тогда провозгласили: «Либо варварство, либо варварство». То есть уже без иллюзий. Без иллюзий, что, во-первых, социализм еще может что-то спасти, но в то же время без иллюзий, что капитализм принесет какое-либо счастье.

Почему?

— Потому что лично я не чувствую себя комфортно в системе, которая живет только ради расширения и эффективности. Когда вы в Германии включаете телевизор, там постоянно в репортажах говорят: «Рост, рост, рост, экономика растет». Кажется, что этот рост провоцирует и увеличение свободы. Но только капитализм нуждается в росте. Связь капитализма и свободы не логична, а идеологична.

Почему это плохо?

— Потому что я хочу, чтобы сначала шел вопрос «Как жить?». А «рост» — это не ответ на него. Последним большим проектом Франка Касторфа в «Фольксбюне» стал «Фауст» Гете, первая и вторая части. В процессе мы поняли, что Фауст и Мефистофель вовсе не оппоненты, а близкие друзья. Оба формируют и управляют целыми мирами, как колонисты, бизнесмены или капиталисты — в зависимости от того, как вам удобнее их называть. Настоящей противоположностью Фауста является Обломов, он был бы неплохим началом отказа от системы эффективности. То есть прежде всего нужно пообщаться с господином Обломовым. Надо долго спать, ничего не делать и потом смотреть, что из этого выходит, а не быть господином Штольцем, который сразу предлагает: «Встаньте, господин Обломов, не надо весь день просто лежать». Надо сначала побыть очень ленивым и отказаться от всего этого либидо, от этой идеологии роста, поискать альтернативы.

«Фауст и Мефистофель вовсе не оппоненты, а близкие друзья»

Тогда станет очевидно, что капиталистическая экономика приносит пользу неравномерно, что в Европе, например, очень заметно. Разница между бедными и богатыми быстро растет: политика жесткой экономии в странах союза на краю континента доводит их граждан до ручки, а столицы Центральной Европы тем временем становятся трофеями спекуляций с недвижимостью. Базовое право на проживание поставлено под вопрос — так действует механизм вытеснения и исключения, города структурируются не по социальному запросу, а денежными потоками. Там, где я родился, коренные берлинцы практически не живут. Они просто не могут себе этого позволить.

Возвращаясь к альтернативе: когда мы в России слышим разговоры европейцев или американцев о том, что, возможно, есть какая-то хорошая альтернатива, у нас рефлекторно отвечают: «Мы там были! Мы знаем, что там, ребята! Там не лучше».

— Понимаю. Есть куча философов и литераторов — например, те же Вальтер Беньямин, Луи-Фердинанд Селин, Лион Фейхтвангер, а также Эрвин Пискатор, который довольно долго был художественным руководителем «Фольксбюне», — которые с любопытством ехали в Советский Союз, потому что надеялись увидеть нечто крупное, какую-то утопию. А потом все они разочаровывались. Я не идеализирую Советский Союз, но сейчас даже вот этой надежды и утопии нет.

Вы хотите сказать, что соревнование Западного блока с Восточным делало Запад лучше?

— Я думаю, да, это был очень важный момент. Советский Союз или даже ГДР были гипотетической альтернативой Западу, пускай в реальности они альтернативой не были. Как я понимаю, те, кто жил в Союзе, не очень его любили. Но было важно, что капитализм и западная система могли дышать, сами себя исправлять и двигаться в человеческую сторону, потому что на востоке маячила потенциальная утопия. А сейчас капитализм стал всемирным. У него нет альтернативы, и он адаптируется ко всем культурам.

Все эти дискуссии подвели вас к работе в театре?

— Мне был важен не театр сам по себе, а вещи, о которых надо было говорить, и я нашел в «Фольксбюне» пространство, где это было возможно. Для меня «Фольксбюне» был естественной средой обитания.

Вы проработали в нем десять лет. Может ли драматург в Германии обеспечить себя, будучи исключительно драматургом?

— Если ты постоянно работаешь в театре, то да. Но драматург в Германии — это не то же, что у вас.

К этому я как раз и веду. У нас есть уже устоявшийся термин «драматург в немецком смысле». Так что это такое? Это предполагает написание пьес?

— Это примерно то же, что у вас завлит. Я пишу тексты для театра, но не пьесы. Я пишу эссе.

И стратегическое планирование репертуара и деятельности театра тоже на вас?

— Да, при интенданте Франке Касторфе была группа драматургов, и это двойная тактика работы. С одной стороны, это всегда стратегия, длинный план на год, даже на несколько лет вперед, с другой — быстрое реагирование. Иногда от долгосрочных планов можно уснуть и нужно делать что-то актуальное, быть в моменте. Хотя и с этой актуальностью бывают сложности.

preview
Акустический концерт Мэрилина Мэнсона, «Фольскбюне», 2003 год

В каком смысле?

— Я организовывал мероприятия — художественные проекты, конференции. Немцы очень любят диссидентов, но самое главное, чтобы диссидент был либо уже давно мертв (типа тех, которые были противниками нацистов), либо чтобы он был далеко. Скажем, в Африке или в России. Однажды я был на лекции о группе «Война». В аудитории сидели люди, которые никогда дорогу на красный не переходили, но все они были в восторге просто оттого, что в Питере можно нарисовать на мосту член.

Человек, как правило, очарован теми качествами, которые хотел бы иметь сам, но не имеет.

— Я чувствую в этом фальшь — просто тыкать пальцем вдаль вместе с людьми, которые, собственно, чем-то рисковали, и кричать: «Там у вас все плохо!» Я думаю, в Германии нужно заниматься собственными ранами-проблемами, которых предостаточно. В том числе чем-то рисковать самим. Ассоциировать себя с диссидентами может только тот, кто чувствует себя меньшинством.

Кто сейчас чувствует себя меньшинством в Германии?

— Я имею в виду, что надо самому побыть в шкуре меньшинства, чтобы критиковать других. «Фольксбюне» был местом, где мы могли об этом говорить. Но сейчас в прежнем виде его больше нет, и поэтому надо идти дальше. Надо искать, что сейчас соответствует реальности, современности, чтобы это наполняло и меня лично, и было при этом релевантным.

Это будет связано с театром?

— Я не знаю. Театр на втором месте. На первом — возможность высказать или сформулировать то, что тебя волнует, задать существенные вопросы и найти их художественное отражение. Может быть, я буду организовывать что-то на европейском уровне или соединять на мировом. Может быть, театр будет частью этого. Просто в Германии театр до сих пор уникальное место, потому что ты можешь делать там что хочешь, в том числе политические, философские или литературные события. Надо идти дальше и смотреть. Чем все это закончится, я не знаю. Будущее, как мы уже говорили, открыто.

поделиться: facebook vkontakte

Другие материалы: