«Ноги затекают, а вообще это сплошное удовольствие»

Участницы спектакля «Родина» — о том, как стать перформером и что это дает

26 апреля 2018, текст: Татьяна Тенькова, Арина Бойко

С 29 апреля по 1 мая в ЦИМе — последние в этом сезоне показы четырехчасовой «Родины» режиссера Андрея Стадникова и композитора Дмитрия Власика. Помимо актеров, одолевающих зрителей стенограммами заседаний то Российского футбольного союза, то компартии столетней давности, в спектакле участвуют 60 светловолосых девушек, которые, маршируя по периметру сцены, отстукивают и отхлопывают сложную партитуру Власика. «Театралий» публикует монологи пятерых героинь о том, как они попали на сцену, стали коллективным разумом и достигли суперспособности просто стоять и дышать.

«Я определенно стала храбрее и спокойнее»

Екатерина Ярмахова, PR-агент

«Я пошла в спектакль из чистого авантюризма, совершенно не представляя, что меня ждет. Так как у меня не было никакого подобного опыта и, соответственно, никаких ожиданий, все происходящее я воспринимала как должное: говорят стоять 40 минут — стою; говорят учить „Интернационал“ — учу; надо бегать по кругу — побежала, без вопросов. Мы много обсуждали каждый конкретный момент будущего спектакля и наши возможные эмоции по этому поводу, а общую картину и ее масштаб мы осознали, наверное, только на первом прогоне со зрителем.

И репетиции, и сами спектакли оказались абсолютно психотерапевтическими практиками, которые каждому из участников и создателей давали что-то свое. В моем случае — важные уроки от Стадникова и Власика, которые очень деликатно и обходительно учили нас осознанности в моменте и обществе, доверию к идущему рядом с тобой, пониманию себя как отдельно стоящей личности в потоке людей, который движется в одну сторону, и каждый в нем одновременно сам за себя и за всех, а также способности внутренне расслабиться и поддаться этому потоку, зная, что куда-то он тебя да выведет. Как правило — именно туда, куда нужно.

Описать конкретные чувства достаточно сложно: это можно назвать состоянием натянутого нерва, когда ты полностью осознаешь себя в конкретной ситуации и резонируешь с происходящим вокруг. В обычной жизни добиться этого очень сложно. На репетициях всегда очень весело, неважно, маршировали мы два часа подряд или садились в кружок и пели песню „Гражданской обороны“. Иногда даже кажется, что все это одно сплошное развлечение. Это ощущение проходит сразу, как только выходишь на сцену.

Фото: Екатерина Краева

Особенно мне пригодились уроки внутренней тишины, которой нас учили и учат Митя и Андрей. Первое время, когда приходилось долго стоять, не шевелясь и глядя в одну точку, в организме запускалось броуновское движение: сразу начинали чесаться нос и пятка, хотелось чихнуть, приходили навязчивые мысли в диапазоне от забытого в розетке утюга до ошибок первой любви, но со временем появилась, как я теперь понимаю, суперспособность просто стоять, просто ровно дышать, расслаблять взгляд и мысли, никуда не торопиться и не считать про себя секунды — вполне себе медитация.

Сюрпризом, который не прекращает быть сюрпризом никогда, оказалась возникающая между нами и зрителями связь — эти процессы нам очень подробно и интересно описывала Елена Ковальская, с которой у нас была встреча за несколько дней до премьеры, но только в ситуации спектакля их получилось осознать по-настоящему. Тот резонанс с окружающей средой, о котором я говорила выше, может принимать очень разные формы: в зависимости от настроя публики ты можешь загореться происходящим и почувствовать его значимость и, наоборот, поймать глубокую рефлексию на тему того, зачем вообще все это происходит и не считают ли вас сейчас толпой идиоток. Это все невозможно просчитать и описать какими-то конкретными категориями, но истинное значение выражения „настроение зала“ я впервые поняла только там.

Вся эта деятельность запускает в участниках очень глубокие внутренние процессы, которые могут проявить себя совершенно по-разному: у нас были и панические атаки, и рыдания на служебной лестнице, и переосмысление всего своего существования, и очень важные личные открытия.

Это внушительный путь, который ведет всех — и зрителей в неменьшей степени, потому что они тоже становятся участниками происходящего — к вопросам себе и окружающему миру: где проходят мои личные границы; до какой степени я способна проявлять свою внутреннюю свободу и в какой момент мне страшно это делать, и почему; способна ли я взять на себя инициативу, маленькое местное правление, или предпочитаю идти за вожатым; могу ли я отвечать за других, или нужно сосредоточиться на себе; что меня пугает на самом деле.

Ответы оказались и продолжают быть очень неожиданными — например, я обнаружила, что мои настоящие страхи лежат совсем не там, где я думала. Потыкала пальцем в свои больные места, и стало чуть легче с ними жить. Определенно стала храбрее и спокойнее. А еще я познакомилась с прекрасными людьми, с которыми мы делим весь этот путь и помогаем друг другу, как одна большая семья или рота. В конце концов, я выучила „Интернационал“ и теперь вечно декламирую его после бутылки игристого, за что прошу прощения у своих друзей».

«Ты реальный элемент, из-за которого может рухнуть труд твоих коллег»

Вероника Кандаурова, PR-директор

«В компании из 40–50 почти одинаковых блондинок, если ты не знаком ни с кем лично, было сложно запомнить, кто здесь Аня, кто Аннушка, кто Катя и так далее. Но Митя Власик помнил всех. Он подходил к каждой и говорил, чего именно не хватает, добирался до наших внутренних ощущений, а мы понимали, что должен видеть зритель и что он должен чувствовать. Это была суперкрутая психологическая работа, которая заставила вообще по-другому посмотреть на все эти перестроения. То есть если раньше у нас была задача следить друг за другом и пытаться быть в системе, то теперь, уже будучи в этой системе, каждый работал сам с собой. Здесь ты понимаешь, что ты реальный элемент, из-за которого может рухнуть труд твоих коллег. Во многом „Родина“ для меня именно об этом: с одной стороны, ты часть системы и сам по себе ничего не значишь, делаешь набор определенных действий, условно проживаешь жизнь, а с другой — в этом есть свобода, потому что четкого уговора (например, какое количество тактов мы идем или кто за кем идет) никогда не было. Ты в системе, но ты можешь что-то поменять и действовать по-своему.

На этот спектакль ходили мои родители и многие друзья, некоторые из них связаны с искусством, а некоторые нет. Мнения были диаметрально противоположные, от невероятного восторга до такого, что мне сказали, что я попала в секту и меня надо отсюда вытаскивать. Но для каждого это был новый опыт, возможность посмотреть на меня как на другого человека. Морально это сложно.

Фото: Екатерина Краева

Есть момент, когда мы резко падаем, и перед зрителем возникает поле девушек, точно срубленных. На одном из спектаклей во время этой сцены одна зрительница не выдержала, встала и пошла к выходу, перешагивая через „трупы“. Для нас это был такой экспириенс! Ты не знаешь, либо зритель совсем ничего не понимает и не уважает труд актеров, либо же настолько глубоко прочувствовал и воспринял происходящее, что сам стал частью этого процесса. Те, кто были на этом спектакле, сказали, что это в разы добавило драматизма.

У нас было одно из заданий, относительно мозговыносящее. Мы должны были соблюдать определенную последовательность в шагах, а каждая из нас могла сделать одно движение только раз. Когда все 40 человек закончат и поймут, что все, конец, нужно остановиться и разойтись. Временной промежуток между нашими действиями неизвестен никому. Первый раз мы прогнали эту условную картину минут за восемь, и никто ничего не понял. Митя же фиксировал каждое движение и сказал: „Ну, это все неправильно, давайте по-другому!“ Все удивились: „Что значит по-другому?!“ Он: „Ну не знаю“. Твое сознание должно двигаться параллельно сознанию других, вы должны понимать, что сейчас есть необходимость выполнить действие. Очевидно, что нельзя внутри головы просчитать такт или количество действий. Коллективная ответственность и коллективный разум — это тоже одно из тех классных ощущений, к которым мы в итоге пришли».

«Это одно из самых сильных и противоречивых ощущений, которые может дать современный русский театр»

Анастасия Железнова, коммуникационный стратег

«Был день рождения моей подруги, мы зашли в бар выпить вина после спектакля „Десять дней одного года“ в Музее Москвы. За соседним столом сидела Даша Вернер (продюсер постановки. — Прим. ред.), которая посмотрела на нас и сказала: „Девчонки, вы нужны мне в спектакле“. Моя подруга тут же ответила: „Даша, я замужем, и у меня трое детей“, а я, видимо, была под впечатлением и не задумываясь согласилась: „Ты знаешь, я вот ухожу от бойфренда и, в принципе, свободна!“

В тот момент я работала исполнительным продюсером „Пикника Афиши“ и как раз отдыхала после фестиваля. Это хорошее время, когда ты ездишь в Петербург, Грузию и Берлин и размышляешь над тем, что же тебе хочется сделать дальше, и вот идешь маршировать в ЦИМ.

У нас изначально не было какой-то общей установки про то, что режиссер хочет этим спектаклем сказать или как он вообще будет строиться. Задача была простая — научиться ходить строем. Вроде в этом нет ничего сложного, особенно для человека из России, но я по жизни индивидуалист, и мне сложно находиться в большом коллективе. Несколько раз в неделю я ходила на репетиции, где 16 человек должны делать все одновременно: считать, чувствовать друг друга. Это командная работа. Я очень много думала над тем, как мы взаимодействуем, анализировала и переносила это на свой профессиональный опыт. Я чувствовала, как во мне что-то меняется: ты узнаешь себя, лучше понимаешь природу взаимоотношений с людьми на площадке и в жизни, а выступление перед зрителями — это интересный и глубокий опыт. В какие-то моменты на сцене бывало просто страшно: шагнешь не туда или не в такт, всегда надо думать — постоянная математика. Беспокойство со временем пропадает, потому что четыре часа хождения на сцене — это философия, нужно быть здесь и сейчас, в моменте. Этому учат практики медитации, восточные учения и спектакль „Родина“! Со сцены, как с подводной лодки, деваться некуда!

Фото: Екатерина Краева

Очень хорошо помню, что мне дико сложно было петь „Интернационал“, особенно на строчках „Кто был ничем, тот станет всем“ и „Лишь мы, работники всемирной / Великой армии труда, / Владеть землей имеем право, / Но паразиты — никогда!“. Во мне что-то рвалось каждый раз, когда нужно было это произносить. Мой прадед был раскулачен, а я отлично помню рассказы бабушки, которая часть детства провела из-за этого в детском доме. Вообще, весь спектакль — это одна большая драма русской истории и повседневности, которую Стадников сверстал так лихо, что с тобой и как перформером, и, я уверена, как зрителем случаются постоянные озарения из-за соединений контекстов и переносов смыслов на сегодняшнюю реальность и ментальность русского народа.

Важно понимать, что каждый раз зрители смотрят разный спектакль: он очень живой, сложный, эти четыре часа — большая зрительская работа. Финальная сцена — коллапс, не все остаются, но там возникает одно из самых сильных и противоречивых ощущений, которые может современный русский театр дать. Советую.

Вопрос, почему мы вообще это делаем и что мы хотим сказать, возникал постоянно. Но это круто, потому что если тебе все понятно, то стоит задуматься: а искусство ли то, что ты делаешь? Самая ценная фраза от режиссера, которую я часто теперь повторяю про себя: „Музыка — это не ноты, музыка — это тишина“».

«Твое тело превращается и в инструмент, и в того, кто на нем играет»

Наталья Зайцева, драматург

«Я пришла в „Родину“, потому что много слышала от Власика про занятия с его Скрэтч-оркестром, в котором самые разные люди, не музыканты, разучивают сложные партитуры современных композиторов кейджевского типа. Отчасти работа перформеров в спектакле „Родина“ — это исполнение партитуры, которую могут осилить не музыканты, а просто люди, уяснившие некоторые правила и музыкально-ритмические паттерны.

Я точно знала, что это очень интересно и очень круто, но в выпуске спектакля в ноябре участвовать не могла из-за своей премьеры. Но я тогда была на афтепати после первой „Родины“ с перформерами, и это было потрясающе. Я только что посмотрела спектакль, а после все эти 60 блондинок в одном кафе, все между собой разговаривают, шутят, смеются и радуются, это было непохожее ни на что зрелище: такой женский empowerment. Этот спектакль можно критиковать за какие-то спорные с точки зрения феминизма черты, но вот на том празднике после премьеры стало очевидно, что все женщины, которые в нем участвуют, делают это максимально осознанно и активно.

Фото: Екатерина Краева

Когда маршируешь — это предельная концентрация, которой можно достичь в жизни разве что с помощью медитации или разучивания какой-нибудь пьесы на музыкальном инструменте, но и это не совсем то. Когда маршируешь партитуру, твое тело одновременно превращается и в сам инструмент, и в того, кто на нем играет. Если ты вылетаешь из концентрации, ошибаешься, тебе нужно быстро вернуться к своей функции и не спалиться: не начать вскидывать руки и говорить „Ой, блин!“, не показывать, как нелепо ты себя чувствуешь. Вот это спокойное принятие своей ошибки и продолжение движения для меня очень ценно. И во время репетиций, и во время исполнения на сцене.

Самое удивительное, что ситуация на сцене мало чем отличается от ситуации в репетиционном зале. Это стало для меня большим открытием: я не волновалась, а после спектакля не чувствовала себя усталой, эмоционально выжатой. Я не чувствовала себя так, будто перенесла стресс. Самое тяжелое — стоять первые 30 минут, потому что затекают ноги, но для этого тоже есть упражнения по перераспределению мышечного напряжения. Все остальное — это следование алгоритму, старание его не нарушить. Сплошное удовольствие на самом деле.

То, ради чего я шла в спектакль, я получила: узнала, каким может быть сценическое произведение, что мне как драматургу интересно. Я говорила с Власиком на эту тему: как сочинять музыку не нотами, записанными в нотной тетради, а правилами. И все равно было неясно, как это должно выглядеть. А тут я поняла, как сочинять такого рода пьесы. Вообще, словом „пьеса“ в „Родине“ называется только один кусок, когда мы маршируем, но для меня все, что мы исполняем, — одна большая пьеса, целое музыкальное произведение, и я увидела, как оно может быть устроено и записано. А оно может быть записано человеком, не владеющим нотной грамотой. Эту последовательность событий и правила, по которым мы существуем внутри каждого события, мы запоминали на слух. Я могла бы их записать, но все это просто есть в моей голове».

«Люди думают, что тебе тяжело, а ты глазами пытаешься показать, что тебе клево»

Кристина Бережнова, продюсер

«Мы просто как-то встретились с Дашей и Андреем (Вернер и Стадниковым. — Прим. ред.) на мероприятии, и он рассказал, что делает спектакль, в который нужно много блондинок. Я подумала, что он пошутил.

Я почти ничего не знала о проекте. Мне это было интересно как продюсеру: у меня в голове обычно вопросы от „с кем подписать договор“ до „у кого-то там дырка на носке“, а тут, наоборот, с тобой нянчится помощник режиссера, и ты как бы видишь свою работу с обратной стороны. На репетициях нам давали очень интересные задания, больше похожие на тренинги.

Я никогда не забуду, что чувствовала на первом прогоне. Мне досталось место прямо у двери в зал, куда входят зрители. Ты можешь выбрать, как встать: лицом к двери или к зрительному залу, и я выбрала второе. Когда-то давно я танцевала, но потом забросила, так что на сцене не была давно. И вот помню, что стою, и входит первый зритель. Это какие-то непередаваемые ощущения: на тебя идет толпа людей, они тебя как бы обтекают. И хотя ты не можешь двигаться, ощущение такое, будто ты свободней, чем эти люди, которые входят в зал. Они думают, что тебе тяжело, а ты глазами пытаешься показать, что тебе клево.

Фото: Екатерина Краева

Когда я марширую, мне хочется что-то выразить, как бы банально это ни звучало. Я всю жизнь не любила эти походы строем, детские лагеря, но здесь мне даже нравится этот момент. Он не забирает свободу: когда я марширую или стою, я могу думать о чем-то своем. Митя и Андрей, кстати, про это говорили: когда ты что-то такое делаешь, в мыслях можешь и куда-то уйти.

Сначала я фокусировалась на маленьких задачах, а сейчас пытаюсь для себя ответить на вопрос, зачем вообще нужен такой театр. И не могу. Там всем очень тяжело. Каждый раз происходят панические атаки, даже не у нас — у актеров. Физически и морально тяжело выступать четыре часа, а зрителям тяжело это смотреть. Я помогала выпускать другой спектакль Андрея — „Слон“, и там сначала тоже было классно, это был мой первый продюсерский опыт. Но потом, когда спектакль возобновили на другой площадке, я снова пошла помогать, и меня стало трясти, когда я увидела там декорации, которые шила когда-то. И при этом непонятно: ты мазохист, или ты все делаешь правильно?»

поделиться: facebook vkontakte

Другие материалы: